Июль в Восточной Сибири — это плюс тридцать пять, белое злое солнце и роба, промокшая насквозь уже к третьему часу смены. Преподаватель на помбурских курсах говорил: «На химплощадке роба не снимается. Никогда.» Параграф четвёртый, пункт шестой.
Глиномес Егор снял.
Стянул куртку, остался в майке. Ветерок. Блаженство. Отнёс мешок, спустился по лестнице на склад химреагентов, присел отдышаться — на ближайшее, что подвернулось. На мешок с поддона. Серый. Бумажный. Как все остальные.
Сначала — тепло. Странное, не от солнца. Потом — жжение. Потом — будто кто-то приложил раскалённую сковородку. Через штаны. Через всё.
Егор вскочил. Посмотрел на мешок. «ЕДКИЙ НАТР. NaOH. ВЫЗЫВАЕТ ХИМИЧЕСКИЕ ОЖОГИ.» Красными буквами. Крупными.
Каустик растворяется в воде. В том числе — в поте.
Триста метров до бани Егор пролетел с рекордной скоростью — в майке, в сапогах, придерживая штаны, которые уже расползались. Мимо дизелиста Палыча, который открыл рот и закрыл. Мимо бурового мастера Иваныча с кружкой чая — тот проводил взглядом, спокойно, как мастер, который видел всякое. Мимо поварихи Людмилы Васильевны с картошкой. Мимо второго Вити, который поперхнулся дымом.
Ожог прошёл через неделю. Палыч сказал: «Повезло. Минуту ещё — до мяса.»
На площадку Егор вернулся в чужих штанах, на три размера больше, на верёвке. Бригада встретила молчанием. Секунду. Потом — взрыв. Смеялись все. Василий — углом рта. Витя — согнувшись пополам. Ибрагим — беззвучно, трясясь как дизель на холостых.
Иваныч не смеялся. Подошёл. Посмотрел.
— Робу снял?
— Снял.
— И сел на каустик.
— Сел.
Пауза.
— Живой?
— Живой.
— Вот и хорошо. Значит, запомнишь.
Повернулся и ушёл.
Через двадцать лет буровой мастер Егор Краснов рассказывал эту историю каждому новому помбуру. На себе — потому что на чужих примерах не учатся. А на собственной заднице, обожжённой каустиком, — учатся навсегда.
Сначала — тепло. Странное, не от солнца. Потом — жжение. Потом — будто кто-то приложил раскалённую сковородку. Через штаны. Через всё.
Егор вскочил. Посмотрел на мешок. «ЕДКИЙ НАТР. NaOH. ВЫЗЫВАЕТ ХИМИЧЕСКИЕ ОЖОГИ.» Красными буквами. Крупными.
Каустик растворяется в воде. В том числе — в поте.
Триста метров до бани Егор пролетел с рекордной скоростью — в майке, в сапогах, придерживая штаны, которые уже расползались. Мимо дизелиста Палыча, который открыл рот и закрыл. Мимо бурового мастера Иваныча с кружкой чая — тот проводил взглядом, спокойно, как мастер, который видел всякое. Мимо поварихи Людмилы Васильевны с картошкой. Мимо второго Вити, который поперхнулся дымом.
Ожог прошёл через неделю. Палыч сказал: «Повезло. Минуту ещё — до мяса.»
На площадку Егор вернулся в чужих штанах, на три размера больше, на верёвке. Бригада встретила молчанием. Секунду. Потом — взрыв. Смеялись все. Василий — углом рта. Витя — согнувшись пополам. Ибрагим — беззвучно, трясясь как дизель на холостых.
Иваныч не смеялся. Подошёл. Посмотрел.
— Робу снял?
— Снял.
— И сел на каустик.
— Сел.
Пауза.
— Живой?
— Живой.
— Вот и хорошо. Значит, запомнишь.
Повернулся и ушёл.
Через двадцать лет буровой мастер Егор Краснов рассказывал эту историю каждому новому помбуру. На себе — потому что на чужих примерах не учатся. А на собственной заднице, обожжённой каустиком, — учатся навсегда.